Российская экономика преодолела спад начала года и вернулась на траекторию роста, несмотря на внешнее давление и ограничение в отдельных секторах.
Об этом сообщил глава Минэкономразвития Максим Решетников на фоне предварительной оценки Росстата роста ВВП страны во II квартале 2026 года на 1,3% (после -0,2% в I квартале). По итогам же первого полугодия, констатировал он, рост составил +0,6%.
По его словам, главными факторами, обеспечившими такие показатели роста, стали высокий внутренний спрос, подъем в обрабатывающих отраслях (машиностроении, фармацевтике, пищепроме), торговле и транспорте.
Параллельно агентство Bloomberg отметило, что экономика России, вероятно, продемонстрировала рост во II квартале после первого за три года спада, несмотря на усиление украинских ударов по НПЗ и другим объектах.
«Резкий рост государственных расходов, превышающий бюджетные планы, продолжает стимулировать экономику, а двузначный рост заработной платы поддерживает устойчивый потребительский спрос, хотя и усиливает давление на корпоративную прибыль.
Благоприятный календарь с большим количеством рабочих дней, вероятно, также способствовал годовому росту, компенсировав негативное влияние предыдущего квартала", — отмечает агентство, добавляя, что во II квартале потребление домохозяйств увеличилось более чем на 7% по сравнению с аналогичным периодом 2025 года на фоне роста зарплат, стимулируемого ожесточенной конкуренцией за рабочую силу.
Интересно, такие реверансы в адрес темпов роста нашей экономики одновременно со стороны отечественных ведомств и зарубежных аналитиков — уже повод для однозначного оптимизма?
Или это нам случайно так «подфартило», принимая во внимание, что Bloomberg оговаривается — самым сильным сегментом экономики России продолжает оставаться военная промышленность, а в других секторах наблюдается спад, причем нефтепереработка страдает здесь больше других?
— Определенный оптимизм, кончено, тут испытывать можно, потому что приведенные Минэкономразвития цифры означают, что из-под угрозы рецессии мы, скорее всего, в этом году ушли, — считает экономист Никита Масленников.
— Однако на этом весь оптимизм и заканчивается. Потому что начиная июля вся деловая активность снова покатилась вниз, причем существенно. И результаты августовские тоже пока не радуют. С инвестициями в III квартале дела идут хуже, чем во втором.
Напряжённость на рынке труда сохраняется, динамика заработной платы хоть и остается пока в плюсовом поле, но потихонечку сдувается.
Это говорит о том, что главный драйвер II квартала — потребительский спрос — во втором полугодии прежней роли играть не будет. Он хоть пока и плюсе, но замедляется.
«СП»: Видимо, это означает, что на второе полугодие прогнозы по темпам роста экономики будут не столь радужны?
— Скорее всего, весь экономический рост второго полугодия будет болтаться посередине между показателями I и II кварталов, так что радоваться этим 0,6% роста я бы лично не спешил. Пока медиана прогнозных оценок где-то 0,5−0,8%.
Например, Институт народнохозяйственного прогнозирования РАН в июле считал, что по итогам года темп роста экономики однозначно будет выше 1%, в августе уменьшил свой прогноз на 0,3%, и это трогательно совпало с оценками Международного валютного фонда (МВФ). И это довольно правдоподобно.
«СП»: Что нам мешает продолжить разгоняться внушительнее?
— Прежде всего прекращение ослабления нашей жесткой монетарной политики. Ключевая ставка, может быть, до конца года еще разочек и понизится немного, но компаниям это не слишком поможет.
Плюс по-прежнему ощутимая годовая инфляция. Последние росстатовские ее замеры показывают, что она сейчас где-то на уровне 6−6,02%, однако факторы риска никуда не делись.
«СП»: Какие именно?
— Во-первых, состоявшееся ослабление рубля, которое отразится на внутренних ценах где-то к середине осени из-за продолжающегося дорожания импорта.
Во-вторых, пик передачи внутренним ценам топливных издержек еще не наступил. Ориентировочно это тоже случится к середине осени.
При этом инвестиции не растут. Есть предположения, что по итогам года они окажутся вообще в отрицательной зоне. Хотя Минэкономразвития склоняется к тому, что мы тут потеряем около 1,5% к прошлому году, и не видит в этом особой катастрофы.
Плюс опережающие расходы бюджета надо сюда добавить. Если в июне бюджет был хоть немножечко, но профицитный, то уже в июле он ушел в минус примерно на 720 млрд рублей.
Пока по итогам 7 месяцев у нас дефицит на уровне 2,8%, но пока все говорит о том, что мы устойчив движемся к 3% дефицита по итогам года.
«СП»: И что делать при таких раскладах?
— Это требует совершенно новых подходов к бюджетной политике на следующую трехлетку, как и новых механизмов координации всех наших основных регуляторов.
Если это получится реализовать, тогда у нас есть надежда выйти на более устойчивый рост.
Если нет — то максимум, что мы тут сможем выжать, это 2,5% экономического роста, что недостаточно для достижения национальных целей.
«СП»: А каких-то более быстрых инструментов для «пришпоривания» экономики не осталось?
— У нас еще много средств, чтобы удерживать макродинамические показатели хоть и в слабой, но все же положительной зоне.
И это уже очень хорошо, потому что в рецессию все-таки не сваливаемся.
Но ускорение темпов экономического роста зависит от производительности труда и инвестиций, без которых эта производительность не растет. А у нас темпы роста зарплат даже с учетом их падения по-прежнему в 3−5 раз превышают темпы роста производительности. Это мощный инфляционный фон, который ставит барьер инвестициям.
Потому что «инвестиционный мотор» экономики заводится только при инфляции около 5%, желательно еще ниже. А у нас сейчас выше 6%, и по некоторым прогнозам может оказаться 7% к концу года.
Ускорение темпов роста экономики — это вызов для всех. Правительства, регуляторов, макроэкономистов и так далее. Потому что ситуация сильно нетривиальная, требующая нетривиальных решений.
Потому что если мы продолжим по старинке реагировать на проблемы, без новых решений, то, боюсь, в районе 2031−2032 годов столкнемся с проблемой неустойчивого финансирования всех социальных обязательств. Вот что стоит на кону.
«СП»: А там, не приведи господь, и до сваливания в рецессию рукой подать будет? Или раньше можем свалиться, году этак в 2027?
— Такой риск всегда вероятен, потому что в мировой экономике в целом дела откровенно не хороши.
Она перегружена бесконечной чередой военных конфликтов, торговыми войнами, пока непонятными ещё последствиями стремительного внедрения искусственного интеллекта, который вполне может оказаться новым финансовым пузырем мирового масштаба.
Или грохнется, скажем, какой-нибудь американский или китайский крупный банк — и здравствуй новый 2008 год.
Но мы должны делать то, что должны, для себя любимых. Например, мы не можем повлиять на ситуацию в Ормузском проливе. Ну так надо предлагать в качестве альтернативы Северный морской путь, почему бы нет?
Или, предположим, в Ормузе все стабилизируется, и нефть Urals опустится до 40−45 долларов за баррель. Тогда нам надо форсировать наш неэнергетический экспорт в Азию, Африку, Латинскую Америку. Только для этого всего нам нужны инвестиции в производительность труда. А их нет.
Так что сейчас самое время всем нашим главным регуляторам усиленно задуматься — как нам выстроить новую экономическую политику, чтобы достичь всех целей к 2030 году.
Решение, на мой взгляд, внутри наших собственных границ, а не вовне. Оно в том, что привычные схемы или не срабатывают, или усиливают риски той же рецессии.
Если у нас бюджетный дефицит вдруг вырастет до 4% вместо предположительных 3% из-за старых методов реагирования на проблемы, то я не удивлюсь, что уже в 2027 году мы окажемся на грани рецессии. А чтобы дефицит упал ниже нынешних 2,8%, нужны новые методы экономического воздействия.